БАЛЛАДА ИЮЛЬСКОГО ДНЯ Серебряные колокольцы
у волов на шее.
- Дитя из снега и солнца,
куда путь держишь?
- Иду нарвать маргариток
на луг приветный.
- Но луг отсюда далеко
и полон теней.
- Любовь моя не боится
теней и ветра.
- Бойся солнца, дитя
из солнца и снега.
- В моих волосах погасло
оно навеки.
- Белоликая, кто же ты?
Твой путь неведом.
- Я из ключей кристальных,
из любви вечной.
Серебряные колокольцы
у волов на шее.
- А что у тебя на губах
так ярко светит?
- Звезда, что зажег любимый
в жизни и в смерти.
- А что у тебя на груди
острою веткой?
- Меч, что носил любимый
в жизни и в смерти.
- А что в глазах твоих черных
гордым блеском?
- Мои печальные думы,
что ранят сердце.
- Зачем на тебе накидка
чернее смерти?
- Ах, вдовушка я, и нету
меня грустнее!
Грущу я по графу Лавру
из детской песни,
тому, кто из рола Лавров
самый первый.
- Кого же ты ищешь здесь,
раз его нету?
- Тело того, кто из Лавров
самый первый.
- А может, ты ищешь любовь
душой неверной?
Если ты ищешь любовь,
дай бог, встретишь.
- Люблю я одни звезды
в дальнем небе,
ищу одного друга
в жизни и в смерти.
- Друг твой на дне глубоко,
дитя из снега,
укрыт гвоздикой и дроком,
тоскою вечной.
- О, рыцарь далеких странствий,
кипарисной тени,
хочу тебе лунною ночью
душу вверить.
- Мечтательная Изида,
без меда песни,
что льешь на уста ребенка
свою легенду,
тебе я в дар предлагаю
нежное сердце,
израненное очами
других женщин.
- Рыцарь речей любезных,
прощай навеки.
Ищу я того, кто из Лавров
был самый первый.
- Прощай же, спящая роза,
цветок весенний,
идешь ты к любви верной,
а я к смерти.
Серебряные колокольцы
у волов на шее.
Пускай истекает кровью
мое сердце!
СОН Над прохладным ручьем сердце мое отдыхало.
(Ты заткни воду тенью,
паук забвенья!)
Сердцу вода родника песню свою сказала.
(Ты заткни воду тенью,
паук забвенья!)
Бессонное сердце свою любовь рассказало.
(Паук безмолвья,
тайной рассказ наполни.)
И хмуро вода родника рассказу внимала.
(Паук безмолвья,
тайной рассказ наполни.)
Опрокинувшись, сердце в свежий родник упало.
(Руки, что белеют далеко,
удержите воду потока!)
С веселой песней вода мое сердце умчала.
(Руки, что белеют далеко,
все уплыло с водой потока!)
СОКРОВЕННАЯ БАЛЛАДА
Где оно, сердце того
школьника, чьи глаза
первое слово
по букварю прочитали?
Черная, черная ночь,
не у тебя ли?
(Как холодна
вода у речного
дна.)
Губы подростка,
которые поцелуй,
свежий, как дождь,
познали,
черная, черная ночь,
не у тебя ли?
(Как холодна
вода у речного
дна.)
Первый мой стих.
Девочка, взгляд исподлобья,
косы на плечи спадали...
Черная ночь, это все
не у тебя ли?
(Как холодна
вода у речного
дна.)
Сердце мое, что дозрело
на древе познанья,
сердце, которое змеи
кусали,
черная, черная ночь,
не у тебя ли?
(Как ты нагрета,
вода фонтана в разгаре
лета.)
Замок любви бродячей,
немощный замок, в котором
заплесневелые тени дремали,
черная, черная ночь,
не у тебя ли?
(Как ты нагрета,
вода фонтана в разгаре
лета.)
О неизбывная боль!
Только пещерный мрак
в силах тебя превозмочь.
Разве не так,
черная, черная ночь?
(Как ты нагрета,
вода фонтана в разгаре
лета.)
О сердце во мраке пещерном!
Requiem aeternam!
СТАРЫЙ ЯЩЕР На узенькой тропинке
маленький старый ящер
(родственник крокодила!)
сидел и думал.
В своем сюртуке зеленом,
похожий одновременно
на дьявола и на аббата,
подтянут, весьма корректен,
в воротничке крахмальном,
глядел он солидно и важно,
словно старый профессор.
Эти глаза артиста
с неудавшеюся карьерой,
как печально они провожали
умирающий вечер!
Вы только в сумерки, друг мой,
совершаете ваши прогулки?
Вы ходите разве без трости,
дон Ящер? Ведь вы стары,
и дети в деревне могут
напугать вас или обидеть.
Что ищете вы на тропинке,
близорукий философ?
Взгляните, разорвано небо
призрачными тенями
августовской вечерней прохлады!
Вы просите подаянья
у тускнеющего небосвода?
Осколок звезды иль каплю
лазури?
Вы, может, читали
стихи Ламартина, хотите
насладиться серебряной трелью
певчих птичек?
(Ты смотришь на пламя заката,
и глаза твои заблестели -
о грозный дракон лягушек! -
человеческими огоньками,
И плавают челны-мысли,
без руля и ветрил, качаясь
в подернутых тенью водах
твоих зрачков потемневших.)
Пришли вы, быть может, в надежде
красавицу ящерку встретить,
зеленую, словно колос
в мае,
гибкую, словно былинка
над тихой заводью сонной?
Она вас отвергла, я знаю,
и покинула ваше поле...
О, где ты счастливая младость,
любовь в камышах душистых?!
Но к черту! Не унывайте!
Вы мне симпатичны, право.
Девиз: "Я противопоставляю
себя змее", - недаром
начертан на вашем солидном
епископском подбородке.
Уже растворилось солнце
в тумане между холмами,
по дороге, пыль подымая,
двинулось стадо.
Пора на покой, дружище,
сойдите с тесной тропинки,
ступайте домой, и хватит
думать!
Успеете налюбоваться
на звезды и на небо,
когда не спеша вас будут
есть черви...
Вернитесь в свой дом скорее,
под поселком сверчков болтливых!
Спокойной вам ночи, друг мой,
дон Ящер!
Поле уже безлюдно,
холмы погрузились в сумрак,
и дорога пустынна;
лишь время от времени тихо
кукует кукушка где-то
в тополях темных.
БАЛЛАДА ТИХОГО СКВЕРА В тишине закатной
напевают дети.
Ручей прохладный,
источник светлый!
Дети
Что хранишь ты в дивном
веселом сердце?
Я
Перезвон дальный,
утонувший в небе.
Дети
Вот ты и уходишь
из тихого сквера.
Ручей прохладный,
источник светлый!
Что несешь ты в пальцах
своих весенних?
Я
Кровь алой розы
и первоцветы.
Дети
Омой их водою
нашей старой песни.
Ручей прохладный,
источник светлый!
Что на губах чуешь
сочных и свежих?
Я
Привкус костей и череп
моей смерти.
Дети
Испей воды чистой
нашей старой песни.
Ручей прохладный,
источник светлый!
Куда ж ты уходишь
из тихого сквера?
Я
К неведомым магам,
к далеким принцессам.
Дети
У кого спросил ты
дорогу поэтов?
Я
У источников светлых
из старой песни.
Дети
Ну, а землю и море
ты оставишь навеки?
Я
Наполнилось огоньками
мое шелковое сердце,
колокольным забытым звоном,
пчелами и златоцветом;
путь мой лежит далеко,
уйду за горные цепи,
уйду за шири морские
поближе к звездам небесным,
буду просить я бога,
чтоб мне вернул во владенье
древнюю душу ребенка,
вскормленную легендой,
в шапке с веселым плюмажем,
с мечом деревянным детским.
Дети
Вот ты и ухолишь
из тихого сквера.
Ручей прохладный,
источник светлый!
Открытые очи
засохших деревьев
плачут мертвой листвою,
изранены ветром.
ПЕРЕПУТЬЕ
Как больно, что не найду
свой стих в неведомых далях
страсти, и, на беду,
мой мозг чернилами залит!
Как жалко, что не храню
рубашки счастливца: кожи
дубленой, что на броню,
отлитую солнцем, похожа.
(Перед моими глазами
буквы порхают роями.)
О, худшая из болей -
поэзии боль вековая,
болотная боль, и в ней
не льется вода живая!
Как больно, когда из ключа
песен хочешь напиться!
О, боль слепого ручья
и мельницы без пшеницы!
Как больно, не испытав
боли, пройти в покое
средь пожелтелых трав
затерянною тропою!
Но горше всего одна
боль веселья и грезы -
острозубая борона,
рыхлящая почву под слезы!
(Луна проплывает вдоль
горы бумаг средь тумана.)
О, истины вечная боль!
О, вечная боль обмана!
САМОУБИЙСТВО (Возможно, это стряслось из-за незнанья
тебя, геометрия)
Юноша стал забываться.
Полдень. Пробило двенадцать.
И наполнялось тряпичными лилиями
сердце и перебитыми крыльями.
И у себя на губах он заметил
слово, которое было последним.
С рук словно слезли перчатки, и на пол
пепел, пушистый и вкрадчивый, падал.
А за балконом виднелась башня.
Вот он сливается с этой башней.
Маятник замер, и время смотрело
мимо него циферблатом без стрелок.
И различил он на белом диване
тени простертой своей очертанье.
Некий юноша, геометрически-резкий,
вскинул топор - и зеркало вдребезги.
И из-за зеркала влага густого
мрака заполнила призрак алькова.
МАЛЕНЬКИЙ МАДРИГАЛ
Четыре граната
в саду под балконом.
(Сорви мое сердце
зеленым.)
Четыре лимона
уснут под листвою.
(И сердце мое
восковое.)
Проходят и зной и прохлада,
Пройдут -
и ни сердца,
ни сада.
ПРЕЛЮДИЯ И тополя уходят -
но след их озерный светел.
И тополя уходят -
но нам оставляют ветер.
И ветер умолкнет ночью,
обряженный черным крепом.
Но ветер оставит эхо,
плывущее вниз по рекам.
А мир светляков нахлынет -
и прошлое в нем потонет.
И крохотное сердечко
раскроется на ладони.
СОНЕТ Вздыхая, ветер ночи, призрак странный, -
он отливает серебром надменно, -
раскрыл края моей старинной раны;
он улетел, желанье неизменно.
Жизнь в язву превратит любовь так рано,
и хлынут кровь и чистый свет из плена;
в ней, как в щели, гнездо среди тумана
найдет немеющая Филомена.
О, нежный шум в ушах! На землю лягу,
бездушные цветы оберегая, -
я тем служу твоей красе, как благу.
И пожелтеют воды, пробегая,
и выпьет кровь мою - живую влагу
душистая трава береговая.
ПРЕСЬОСА И ВЕТЕР Пергаментною луною
Пресьоса звенит беспечно,
среди хрусталей и лавров
бродя по тропинке млечной.
И, бубен ее заслыша,
бежит тишина в обрывы,
где море в недрах колышет
полуночь, полную рыбы.
На скалах солдаты дремлют
в беззвездном ночном молчанье
на страже у белых башен,
в которых спят англичане.
А волны, цыгане моря,
играя в зеленом мраке,
склоняют к узорным гротам
сосновые ветви влаги...
Пергаментною луною
Пресьоса звенит беспечно.
И обортнем полночным
к ней ветер спешит навстречу.
Встает святым Христофором
нагой великан небесный -
маня колдовской волынкой,
зовет голосами бездны.
- О, дай мне скорей, цыганка,
откинуть подол твой белый!
Раскрой в моих древних пальцах
лазурную розу тела!
Пресьоса роняет бубен
и в страхе летит, как птица.
За нею косматый ветер
с мечом раскаленным мчится.
Застыло дыханье моря,
забились бледные ветви,
запели флейты ущелий,
и гонг снегов им ответил.
Пресьоса, беги, Пресьоса!
Все ближе зеленый ветер!
Пресьоса, беги, Пресьоса!
Он ловит тебя за плечи!
Сатир из звезд и туманов
в огнях сверкающей речи...
Пресьоса, полная страха,
бежит по крутым откосам
к высокой, как сосны, башне,
где дремлет английский консул.
Дозорные бьют тревогу,
и вот уже вдоль ограды,
к виску заломив береты,
навстречу бегут солдаты.
Несет молока ей консул,
дает ей воды в бокале,
подносит ей рюмку водки -
Пресьоса не пьет ни капли.
Она и словечка молвить
не может от слез и дрожи.
А ветер верхом на кровле,
хрипя, черепицу гложет.
СХВАТКА В токе враждующей крови
над котловиной лесною
нож альбасетской работы
засеребрился блесною.
Отблеском карты атласной
луч беспощадно и скупо
высветил профили конных
и лошадиные крупы.
Заголосили старухи
в гулких деревьях сьерры.
Бык застарелой распри
ринулся на барьеры.
Черные ангелы носят
воду, платки и светильни.
Тени ножей альбасетских
черные крылья скрестили.
Под гору катится мертвый
Хуан Антонио Монтилья.
В лиловых ирисах тело,
над левой бровью - гвоздика.
И крест огня осеняет
дорогу смертного крика.
Судья с отрядом жандармов
идет масличной долиной.
А кровь змеится и стонет
немою песней змеиной.
- Так повелось, сеньоры,
с первого дня творенья.
В Риме троих недочтутся
и четверых в Карфагене.
Полная бреда смоковниц
и отголосков каленых,
заря без памяти пала
к ногам израненных конных.
И ангел черней печали
тела окропил росою.
Ангел с оливковым сердцем
и смоляною косою.
РОМАНС ОБРЕЧЕННОГО Как сиро все и устало!
Два конских ока огромных
и два зрачка моих малых
ни в даль земную не смотрят,
ни в те края, где на челнах
уплывший сон поднимает
тринадцать вымпелов черных.
Мои бессонные слуги,
они все смотрят с тоскою
на север скал и металлов,
где призрак мой над рекою
колоду карт ледяную
тасует мертвой рукою...
Тугие волы речные
в осоке и остролистах
бодали мальчишек, плывших
на лунах рогов волнистых.
А молоточки пели
сомнамбулическим звоном,
что едет бессонный всадник
верхом на коне бессонном.
Двадцать шестого июня
судьи прислали бумагу.
Двадцать шестого июня
сказано было Амарго:
- Можешь срубить олеандры
за воротами своими.
Крест начерти на пороге
и напиши свое имя.
Взойдет над тобой цикута
и семя крапивы злое,
и в ноги сырая известь
вонзит иглу за иглою.
И будет то черной ночью
в магнитных горах высоких,
где только волы речные
пасутся в ночной осоке.
Учись же скрещивать руки,
готовь лампаду и ладан
и пей этот горный ветер,
холодный от скал и кладов.
Два месяца тебе сроку
до погребальных обрядов.
Мерцающий млечный меч
Сант-Яго из ножен вынул.
Прогнулось ночное небо,
глухой тишиною хлынув.
Двадцать шестого июня
глаза он открыл - и снова
закрыл их, уже навеки,
августа двадцать шестого...
Люди сходились на площадь,
где у стены на каменья
сбросил усталый Амарго
груз одинокого бденья.
И как обрывок латыни,
прямоугольной и точной,
уравновешивал смерть
край простыни непорочной.
ПРИСУТСТВУЮЩЕЕ
ТЕЛО
Камень - это лоб, где стонут сонмы сновидений
без змеистых вод, без льдистых мрачных кипарисов.
Камень - как спина, что носит вечным грузом время,
и деревья слез, и ленты млечные созвездий.
Серые дожди сбегают торопливо к рекам,
изрешеченные руки нежно поднимая,
чтоб дорогой не поймал их камень распростертый,
не сломал их членов хрупких, не впитал их крови!
Камень жадно собирает семена и капли,
ласточек костяк летучий и скелеты волчьи;
он не даст певучих звуков, пламени, кристаллов,
он дает одни арены, серые арены.
Благородный наш Игнасьо распростерт на камне.
Он скончался. Что с ним стало? На лицо взгляните:
словно смерть его натерла бледно-желтой серой,
голова его темнеет, как у минотавра.
Он скончался. Дождь проникнул
в рот его открытый.
Вылетел из сжатых легких воздух, как безумный,
а любовь его, питаясь снежными слезами,
греется в лазури горной отдаленных пастбищ.
Что там шепчут? Здесь почило тленье и
безмолвье,
перед нами только тело в тяжком испаренье.
Прежде в этой четкой форме соловьи звучали,
а теперь она покрыта синью дыр бездонных.
Кто наморщил саван? Лживы все слова и речи,
здесь, в углу, никто не плачет, не заводит песни,
шпорами коня не колет и змеи не гонит.
Я хочу увидеть взглядом широко открытым
пред собою это тело, только не в покое.
Я хочу людей увидеть с голосом, как трубы,
укрощающих уздою лошадей и реки;
я хочу людей увидеть с костяком звенящим
и с певучим ртом, где солнце искрится кремнями.
Здесь хочу я их увидеть. Перед этим камнем.
Перед этим торсом бледным с торсом перебитым.
Я хочу, чтоб эти люди указали выход
для Игнасьо-паладина, связанного смертью.
Пусть укажут эти люди плач такой широкий,
чтоб он тек в туманах нежных светлою рекою,
чтоб без бычьего пыхтенья яростно-двойного
по реке той плыл Игнасьо охладелым телом.
Чтоб река та затерялась на арене круглой,
на луне, что притворилась светлым,кротким
агнцем;
чтоб река исчезла в ночи рыбьего безмолвья,
затерялась в белой чаще дымов отвердевших.
Нет, лица его платками вы не закрывайте,
чтобы не привык он к смерти,в нем самом
сокрытой.
Спи, Игнасьо, и не чувствуй жаркого мычанья.
Мчись, лети, покойся с миром. Так умрет и море.
ОТСУТСТВУЮЩАЯ
ДУША
Ты чужд быку, смоковнице, и коням,
и муравьям у твоего порога.
Тебя не знает вечер и ребенок, -
ушел ты навсегда, навеки умер.
Ты чужд хребту иссеченному камня,
атласу черному, в котором тлеешь.
Ты чужд своим немым воспоминаньям, -
ушел ты навсегда, навеки умер.
Придет к нам осень с гроздьями тумана,
улитками и снежными горами.
Никто в твой взор не взглянет
светлым взором, -
ушел ты навсегда, навеки умер.
Да, потому что ты навеки умер,
как мертвые, оставившие землю,
как мертвые, которых забывают
средь кучи мусора и псов издохших.
Пусть чужд ты всем. Тебя я воспеваю.
Я сохраню твой мужественный облик,
и зрелость опыта, и жадность к смерти,
вкус терпкий губ твоих и привкус грусти
в веселой смелости твоих порывов.
Родится ли когда иль не родится
с судьбой такою бурной андалузец?
О красоте твоей пою со стоном,
и грустно шелестит в оливах ветер.
ПРОСТРАНСТВО С ДВУМЯ МОГИЛАМИ И АССИРИЙСКОЙ СОБАКОЙ Встань, товарищ,
и вслушайся в вой
ассирийского пса.
Мальчик мой,
отплясали три гнома саркомы.
Остались сургучные горы
и бурые простыни дремлющей боли.
Конский глаз подкатился к горлу,
и такими холодными стали звезды,
что луна раскромсала Венерину гору,
своей пепельной кровью размыв погосты.
Проснись, товарищ,
пока не вздохнули горы
и пока еще травы над сердцем
не слишком высоки.
Ты полон морской водой, но забудь про это.
Я знал одного ребенка -
взамен язычка у него было перышко сойки,
мы любили друг друга, а жили внутри стилета.
Привстань. И прислушайся.
Вой -
это длинный и сизый язык. Он, лизнув, оставляет
муравейники страха и приторно-пряную мякоть.
Не высовывай корни наружу. Он лижет леса.
Приближается. Стонет. Старайся во сне не заплакать.
Встань, товарищ,
и вслушайся в вой
ассирийского пса.
КАСЫДА О ПЛАЧЕ Я захлопнул окно,
чтоб укрыться от плача,
но не слышно за серой стеной
ничего, кроме плача.
Не расслышать ангелов рая,
мало сил у собачьего лая,
звуки тысячи скрипок
на моей уместятся ладони.
Только плач - как единственный ангел,
только плач - как единая свора,
плач - как первая скрипка на свете,
захлебнулся слезами ветер
и вокруг - ничего, кроме плача.
ГАЗЕЛЛА О МЕРТВОМ РЕБЕНКЕ Каждую ночь в моей Гранаде,
каждую ночь умирает ребенок.
Каждую ночь вода садится
поговорить о погребенных.
Есть два ветра - мглистый и ясный.
Крылья мертвых - листья бурьяна.
Есть два ветра - фазаны на башнях
и закат - как детская рана.
Ни пушинки голубя в небе -
только хмель над каменной нишей.
Ни крупинки неба на камне
над водой, тебя схоронившей.
Пала с гор водяная глыба.
Затосковали цветы и кони.
И ты застыл, ледяной архангел,
под синей тенью моей ладони.
ГАЗЕЛЛА ОБ ОТЧАЯВШЕЙСЯ ЛЮБВИ
Не опускается мгла,
чтобы не смог я прийти
и чтобы ты не смогла.
Все равно я приду -
и пускай скорпионом впивается зной.
Все равно ты придешь, хоть бы
хоть бы губы сжигал тебе дождь соляной.
Не подымается мгла,
чтобы не смог я прийти
и чтобы ты не смогла.
Я приду,
бросив жабам изглоданный мой огнецвет.
Ты придешь
лабиринтами ночи, где выхода нет.
Не опускается мгла,
не подымается мгла,
чтобы я без тебя умирал,
чтобы ты без меня умерла.
ПОКОЙ Филин
устал размышлять,
очки протирает
со вздохом,
светляк
катится кубарем под гору,
падучие звезды
мерцают.
А филин, хохлясь, крыльями бьет
и о чем-то мечтает.
ШКОЛА Учитель Кто замуж выходит
за ветер?
Ребенок Госпожа всех желаний
на свете.
Учитель Что дарит ей к свадьбе
ветер?
Ребенок Из золота вихри
и карты всех стран на свете.
Учитель А что она ему дарит?
Ребенок Она в сердце впускает ветер.
Учитель Скажи ее имя.
Ребенок Ее имя держат в секрете.
(За окном школы - звездный полог.)
НЕМОЙ МАЛЬЧИК
Мальчик искал свой голос,
спрятанный принцем-кузнечиком.
Мальчик искал свой голос
в росных цветочных венчиках.
- Сделал бы я из голоса
колечко необычайное,
мог бы я в это колечко
спрятать свое молчание.
Мальчик искал свой голос
в росных цветочных венчиках,
а голос звенел вдалеке,
одевшись зеленым кузнечиком.